Вырыпаев о "Кислороде".
"– Кислород – это настоящее. Если убрать кислород в этом зале, мы начнём задыхаться и дёргаться. Мы не можем концептуально его сымитировать, – сказал Вырыпаев, объясняя идею фильма. – Мы можем его осознать. Мы заняты внешним миром, но нам нужно найти свою природу, узнать себя, свою реальность. Это внерелигиозная реплика. Я хочу оговориться, что я ещё не открыл себя, но задача искусства и художника – помогать человеку увидеть невидимое.
Герой моего фильма Санёк – человек, который метафорически говорит о том, что иногда, чтобы получить воздух, нужно прекратить дышать в прежней жизни, прервать её. А как это совершить, мы же в ней, внутри?
Санёк пытается сделать божественные заповеди актуальными – настоящими, такими, без которых нельзя жить. Вот мы говорим «не убий», а что делаем для этого? Нужно, чтобы человек дышал кислородом, и тогда он не будет убивать. Мы же ему сразу это запрещаем. А он отвечает: «Я не слышал, что нельзя убивать, у меня плейер был в ушах». А плейер – это газеты, телевидение, это, простите меня, то, что в прайм-тайм по Первому каналу показывают программу Андрея Малахова, а у неё же порнографическое содержание! Тогда появляется Санёк, который для того, чтобы дышать, превращается в убийцу, и мы несём на себе вину этого Санька. Пока мы не поймём, что мы виноваты во всём, что с нами происходит, мы не сделаем духовного шага вперёд.."
***
— А почему в вашем спектакле два эпиграфа? Один — высокоумный, из книги Владимира Мартынова: «Сочинение музыки сегодня есть гальванизация трупа», а другой — из крыловского «Квартета»?
— Мартынов написал о том, что честный человек сегодня не может заниматься искусством. Если кто-то говорит, что делает искусство, он либо врет, либо заблуждается. Делая наш спектакль, мы хотели сказать, что в театре наступает время черного квадрата. Сегодня нельзя ставить по-настоящему: нет адекватности восприятия. Перед тем как выйти на сцену, актеру нужно ответить на какие-то вопросы. Вот если актриса играет Нину Заречную, она должна объяснить, почему она произносит этот текст — ведь так сегодня не говорят, и почему она в таком странном платье. Если же она произносит этот текст в современном платье, то все это выглядит еще глупее… В общем, постпостмодернизм. Мартынов правильно сказал: сегодня уже невозможно исполнять музыку в консерватории. Недавно я был на концерте «Виртуозов Москвы» в питерской филармонии. Они играют симфонию Бетховена, а зал не готов. Люди не держат паузу, роняют номерки, хлопают между частями. Если бы Спиваков был честным, он бы сыграл в маленькой темной комнате на десять человек — и мы бы слушали, опустив головы. Все это не умаляет его талант, он, может, играл грандиозно, но эффекта нет. И так сейчас во всех областях искусства. Все, что можно сейчас сделать, это сыграть концерт о кризисе концерта.
— В кризисные времена звучит особенно хорошо…
— Это вовсе не значит, что люди сейчас не испытывают духовного подъема. Просто у нас сегодня концепция на концепции сидит и концепцией погоняет. Вот я вам начну читать Абая, а вы спросите: а почему у вас тут такие эмоции? То есть вам понадобится концепция.